Свинья, которую подложил Герберт

 

Часть первая.

 

Жара уже достала даже своих самых горячих поклонников. Небо висело над городом мутным голубым куполом. С самого утра улицы, затромбированные пробками, наливались тяжелым удушливым зноем. Раскаленный асфальт млел под ногами прохожих, пуская битумные слезы. Тем не менее, божий люд упорно продолжал циркулировать, поглощая на ходу мега литры едкой вражеской кока-колы и доброго отечественного пива. В час по полудни перевес еще был на стороне колы: основная масса патриотов поджидала конца рабочего дня.

Крупный мужчина, лет пятидесяти, в отличном деловом костюме и белой хлопчатобумажной панаме пионерского покроя, брел по Садовой, внимательно разглядывая вывески. Лицо мужчины обрамляла ухоженная бородка карточного короля, а длинные седые волосы были зачесаны назад и собраны на затылке в маленький хвостик. Короче говоря, выглядел мужчина вполне респектабельно, хотя нелепая панама и вносила маленький диссонанс: казалось странным, что такой лощеный господин использует для защиты от зноя дешевые пионерские аксессуары, а не какое-нибудь приличное авто с кондиционером.

На дворе стоял Июль девяносто восьмого, и немалая часть россиян все еще полагала, что капитализм вот-вот станет им родным папой. Вершины финансовых пирамид манили граждан в светлое завтра. Количество банков в отдельных районах города превысило количество булочных на душу населения. Процветание пожирало останки социализма. Казалось, кондиционеры скоро будут раздавать неимущим на улицах, по крайней мере, ближе к зиме. В подобных обстоятельствах, измученный жарой господин, бредущий по солнцепеку в пионерской панаме, сочувствия ни у кого не вызывал.

Между тем, строительство пирамид близилось к завершению. Самая высокая конструкция, естественно, принадлежала государству. Иначе говоря - всем. Пирамидки поменьше возводились частными лицами. Эти аккуратные, доступные самому ничтожному инвестору строения, укомплектованные радушным, вкрадчиво-вежливым персоналом, особенно нравились пенсионерам. Никому из простых смертных и в голову не приходило, что на всякую старуху вскоре найдется дефолт.

Однако, мужчина в панаме, похоже, нашел то, что искал. Остановившись возле офиса “Хипхопбанка”, он внимательно изучил маслянисто мерцающую бронзовую пластину с логотипом, утопленную в кладке стены. Вероятно, незыблемость вывески удовлетворила его эстетические запросы. Аккуратно придержав рукой толстую стеклянную дверь, мужчина проскользнул внутрь учреждения.

У входа, за мраморной стойкой сидел коренастый охранник в синей униформе. Он только что плотно пообедал, и теперь мучительно боролся с дремотой. Охраннику было лень ворочать языком, и закормленный страж молча ждал, что посетитель предпримет дальше, исподволь косясь на странноватую панаму. Мужчина стянул панаму с головы, вытер ею мокрый от пота лоб, и небрежно скомкал в руке. В помещении банка было прохладно: тут кондиционерами не брезговали.

- Добрый день… Вы покупаете золото? - спросил посетитель.

- Паспорт есть? - вяло откликнулся охранник.

- Да, конечно.

Страж вздохнул, нечеловеческим усилим воли отлепился от спинки кресла, и взял документ в руки.

- Мих! Глянь-ка… - окликнул он напарника, с угрюмым видом маячившего у него за спиной. Напарник - художник своего дела - работал над образом человека обремененного высокой ответственностью. В данный момент он старательно репетировал непроницаемое выражение лица. Получалось у него не плохо. Непроницаемость “Миха” имела и вполне вещественное продолжение, охватывая верхнюю половину его туловища новеньким черным бронежелетом. На плече у броненосца висел грозный АКМ с модным коротким прикладом.

- Новый паспорт, - поделился охранник с коллегой. - Российский...

Мих заглянул в документ через плечо товарища.

- Делать им не хер - паспорта новые печатать… - буркнул он, блеснув консервативностью натуры.

Посетитель слегка напрягся. Вероятно, у него возникло опасение, что прогрессивный документ может чем-то не устроить придирчивых стражей.

- Что это у вас там? - заинтересовался бдительный Мих, указав стволом автомата на оттопыривающуюся фалду пиджака посетителя.

- Это гантель.

- Гантель?

- Золотая… - пояснил мужчина.

Охранники переглянулись.

- Паниковский объявился… - усмехнулся тот, что сидел за стойкой. Его товарищ не был склонен к столь легкомысленному толкованию ситуации:

- Ну-ка, покажи… - строго распорядился он, взявшись за автомат обеими руками.

Мужчина пожал плечами и извлек из кармана маленькую, сияющую сусальным блеском гантельку.

Автоматчик перегнулся через стойку, взял гантельку, и чуть не уронил ее на пол от неожиданности:

- Тяжелая какая…

- Три килограмма, - застенчиво сообщил владелец спортивного снаряда, довольный произведенным эффектом. - Очень удобная...

 

...Тут внизу клиент… вещицу принес… Странноватый, правда, слегка. Но вещица любопытная, - отрывисто сипел по интеркому голос начальника службы безопасности Сивцева.

- Какая еще вещица? - недовольно прервал подчиненного Лев Наумович Бергин, председатель правления банка. - Почему вы здесь? Вас с утра ждут в филиале…

- Я как раз собирался уходить, - удивленный тоном Бергина, прохладно заметил Сивцев. - Решил все вопросы с Павловским, как вы просили, и…

- Да, да… Извините, Сережа. Совсем забыл про Павловского… - смягчился банкир. - Голова страшно болит… Так что там у вас?…

Надо сказать, Сивцев побеспокоил руководство не в самый подходящий момент: Лев Наумович с самого утра был на взводе. Однако, выслушав подчиненного до конца, он все же проявил интерес к информации:

- Гантель?...Три килограмма? Вы это серьезно? - Лев Наумович плеснул себе в бокал джина из бутылки, стоящей на краю огромного стола, капнул туда же немного тоника и жадно глотнул.

- Ладно… ведите его сюда, - распоядился он, и отключив селектор, бросил тревожный взгляд на часы…

Головных болей у Бергина, действительно, хватало. Нервы финансиста, измотанные первобытным российским бизнесом, не рвались от натяжения только благодаря повышенной эластичности, дарованной Бахусом.

Лев Наумович числился важной фигурой в банке, но в той шахматной партии, которую разыгрывали владельцы контрольного пакета акций, он имел гораздо более скромные позиции. Деньги доверившихся банку вкладчиков стремительно рассасывались в каких-то странных финансовых комбинациях, проводимых акционерами. Ничего с этим поделать Бергин не мог, поскольку реальной власти не имел. Банк ожидало неминуемое банкротство, и, как следствие, блистательной карьере молодого финансиста Льва Наумовича Бергина предстояло безвременно оборваться.

Возможно, какой-нибудь швейцарский банкир на его месте пустил бы себе пулю в голову, но не таков был Лева, взращенный в стенах “Финэка” и получивший второе, не менее реальное образование на Галерке Гостиного двора. В этот лягушатник нелегальной коммерции, конечно, не заплывали легендарные акулы капитализма, бороздившие финансовый океан за буйками железного занавеса, но местные пираньи, готовые сожрать с потрохами любое, не достаточно проворное существо, там просто кишели.

Лев Наумович прекрасно понимал, что его готовят к закланию, и чувствовал - момент этот близок. Безусловно, о нем обещали позаботиться, но что-что - а цену обещаниям Лева знал. Самые немыслимые обещания бесплатно раздаются желающим пачками… Лев Наумович собирался позаботиться о себе сам…

Послышался негромкий стук в дверь, и в кабинет вошел Сивцев, сопровождающий высокого пожилого мужчину. Мужчина поздоровался. Шеф безопасности выдвинулся вперед и положил на стол банкира золотую гантельку.

- Вот, - сказал он. - Пробы нет, но Федор Михалыч говорит, что это четыре девятки.

- Четыре девятки? - поднял брови банкир.

- Федор Михалыч проверил.

- Хорошо, Сережа, - Лев Наумович снова посмотрел на часы. - Можете идти… Из филиала только что звонили… А я тут разберусь…

Сивцев кивнул и вышел из кабинета, бесшумно притворив за собой дверь.

- Садитесь, - предложил Бергин мужчине, указав широким жестом на два ряда кресел, плотно обступивших длинную т-образную столешницу. Посетитель благодарно кивнул. Проследив за его скачущим как шарик пинг-понга взглядом, Лев Наумович отметил, что тот, в конце концов, сфокусировался на бутылке джина, которую он забыл спрятать. Банкир смутился, было, и протянул руку, чтобы убрать бутылку, но в процессе успел принять иное тактическое решение. Он чуть подвинул ее, и достал из барной тумбы еще один бокал.

Аккуратная благообразная бородка гостя и его безупречный костюм стали для Бергина сюрпризом: он ожидал увидеть нечто более запущенное. Человек, позарившийся на нетленный образ Паниковского скорее походил на состоятельного бизнесмена, или чиновника, оседлавшего высокое кресло-кормушку, чем на карикатурного бомжа… Хотя, длинные волосы, собранные в хвостик, вряд ли могли принадлежать штатной единице чиновничьего сословия.

Гость выдвинул из-за стола самое крайнее кресло, но уселся в него основательно, даже закинул ногу на ногу. В руках он по прежнему держал смятую панаму, глядя на которую банкир сломал себе голову: что это за тряпочка - для носового платка вроде бы великовата…

- И сколько вы хотите? - спросил Лев Наумович, разливая по бокалам джин.

- А сколько вы обычно платите? - уклончиво осведомился посетитель.

- Восемь долларов за грамм, - безразличным тоном опытного игрока назначил цену банкир, мгновенно подыскав симпатичную ему цифру. Пройдясь вдоль длинного стола, он поставил бокал с напитком перед клиентом, а затем неторопливо вернулся на место.

- Восемь долларов? - переспросил мужчина. - Американских?

- Естественно… - недоуменно пожал плечами Бергин.

По интонации посетителя ему не удалось определить, доволен тот названной цифрой, или наоборот - разочарован. Это его раздражало. Деловое чутье редко подводило Льва Наумовича.

- Простите, вероятно, я не совсем в курсе… - замялся клиент, - но почему, собственно, доллары? Мы ведь… в России?

Финансовый патриотизм продавца гантели несколько обескуражил Бергина. “Действительно, странный тип”… - подумал банкир.

Вездесущие как тараканы казначейские билеты США, занесенные в Россию ветрами перемен, давно ни у кого не вызывали патриотической аллергии. Так или иначе, в сейфе у Льва Наумовича лежали именно доллары, и устраивать кутерьму с обменом ему не хотелось, да и времени у банкира на это не было…

- Берите доллары… - настоятельно порекомендовал Лев Наумович. - На рубли всегда успеете поменять…

Посетитель задумчиво пожевал губу:

- Ну, раз вы так считаете - а вы, как я понимаю, специалист… Пожалуй, рискну вам довериться, - с апломбом начинающего инвестора заявил он.

- Разумно… - вздохнул Лев Наумович. - Так что?…

Владелец гантели вяло покрутил на месте бокал с джином, к которому так и не притронулся:

- Мне нужно арендовать квартиру, потребуются деньги на транспорт, питание, одежду, и бог знает что еще… - сообщил он банкиру, словно собирался посвятить Бергина во все подробности своей нелегкой жизни.

“Странный - это мягко сказано… - заключил про себя банкир. - Ну да мне то, что за дело?”

- Хорошо… Пусть будет десять за грамм, - подвинулся Лев Наумович.

- Это покроет все мои расходы? - упрямо гнул свою линию торговец гантелями.

- Тридцать тысяч - хорошие деньги, - заверил его банкир. - Купите себе и квартиру, и машину, и на пирожные останется, если, конечно, в пределах разумного… Или вы собрались арендовать Зимний дворец?

- Нет, нет, меня вполне устроит небольшое помещение… Кроме того, до конца лета я надеюсь управиться...

“Чокнутый, - окончательно убедился Лев Наумович. - Интересно, где он эту гантель взял?… Четыре девятки… Увел спортинвентарь у султана Брунея?”

- Тогда, перейдем к делу… - банкир встал, и направился к сейфу. “Правильно, что соглашаешься, дядя, - подумал он. - Если бы не я - добрая душа, тебя бы с этой гантелькой точно кто-нибудь развел”...

“А почему, собственно, не я? - споткнулся на этой мысли Лев Наумович, с трепетной нежностью глядя на уложенные в сейфе тугие пачки купюр. - Сделка не законная - кому он будет жаловаться? Тем более, что в мифическую историю о “золотой гире”, вообще, вряд ли кто поверит…”

- А вторую возьмете? - словно почуяв эти предательские поползновения, спросил в спину банкиру посетитель. Оставшись без присмотра, он, все-таки, отважился, и поднес к носу бокал, с любопытством принюхиваясь к джину.

“Вторую?… Ну конечно! - усмехнулся про себя Лев Наумович. - Это же гантели… Удачная, кстати, идея. Паниковскому стоило взять патент. Достаточно окунуть их в краску и можно отправлять багажом хоть в Швейцарию, хоть в Акапулько - шесть килограммов чистого золота, как никак”.

- Ну а что же вы, уважаемый, обе не принесли? Как же я зарядку делать буду? - шутливо укорил коммивояжера Лев Наумович.

- Извините… Я как-то не подумал… Завтра занесу.

- Нет, нет, - отмахнулся Бергин. - Завтра меня тут не будет... Запишите лучше мобильный...

Он достал из сейфа три зеленоватые пачки, перетянутые бумажными склейками, и вернулся к столу. Бокал посетителя был пуст, а сам он уставился на доллары в руках банкира мутным немигающим взором.

 

За стеклянной дверью плавилась Садовая. Отсюда, изнутри защищенног кондиционерами помещения, жара выглядела нереально.

- Смотри, как его заносит… - автоматчик Мих провожал соколиным взглядом торговца гантелями.

Обработанный клиент, в косо нахлобученной мятой панаме, так самозабвенно фланировал по улице, что чуть не угодил под колеса маршрутки.

- Наумыч напоил, - усмехнулся напарник. - Купил, видно, гирю у мужика, змей...

- Странно…

- Чего странно? От Наумыча редко кто трезвым уходит.

- Да нет… вообще… Мужик этот… гантель… Панама идиотская…

- И что?

- А то, что не к добру все это… - мрачно заявил автоматчик.

- Брось ты каркать! - суеверно одернул его товарищ.

Мих расплылся в самодовольной улыбке. К приступам суеверия в людях он относился с презрением. Кроме того, бравый автоматчик был вовсе не прочь накаркать что-нибудь “этакое”. Шутка ли - целыми днями таскать на плече автомат и ни разу не попробовать его в деле. За суровой внешностью дипломированного охранника скрывалось девяносто шесть килограммов мальчишества.

Тем временем, в офис вошел новый посетитель - белобрысый крепыш лет тридцати, в джинсовом костюме, в кроссовках и в темных очках. Одну руку он держал в кармане, а другой монотонно подбрасывал мячик, размером с теннисный. Судя по радужной полосатой окраске, мячик имел все основания считать себя детской игрушкой, но судьбе было угодно распорядиться иначе. При каждом шлепке о ладонь хозяина, мячик издавал какой-то сдавленный звук, как будто слегка покряхтывал в досаде на злую судьбу. Однако до игрушечных проблем дела никому не было.

После визита человека с гирей, визит человека с мячом не казался таким уж подозрительным. Определенно, солнечная активность как-то влияла на поведение граждан.

Крепыш по-свойски кивнул охране и облокотился на стойку, продолжая забавляться со своим полосатым другом.

- Что?… - сурово взглянул на него Мих.

- Дело есть…

- Дело?

- Ага, - белобрысый ухмыльнулся, и вдруг, молниеносным движением запустил полосатую игрушку прямо Миху в лицо. Бросок Мих пропустил. Мячик ударился о его переносицу, но не отскочил, как следовало ожидать, а тяжело рухнул к ногам автоматчика. Простояв секунду с широко открытыми глазами, Мих повалился на спину, громыхая арсеналом о мраморный пол. Второй охранник перевел взгляд с поверженного “броненосца” на метателя полосатых ядер и обнаружил перед носом дуло пистолета.

- Тихо посидишь? - предложил белобрысый.

- Посижу, - согласился охранник, с трудом сглотнув застрявший в горле сухой ком.

Мячик неподвижно лежал в ногах у Миха. Никакой озорной прыти в нем не наблюдалось. Секрет игрушки был прост: начинка из свинцовой дроби.

В офис проникли еще четверо налетчиков, на ходу натягивая трикотажные шапочки-маски.

Преступники действовали молча, но согласованно. Один из них запер входную дверь и, встав к ней спиной, оголил короткий ствол спрятанного под курткой портативного автомата. Двое других забрали оружие охраны и беспрепятственно просочились вглубь служебных помещений. Еще один - видимо главный, поскольку он жестами направлял каждое движение группы, - двинулся к устланной ковром лестнице, ведущей на второй этаж - в логово администрации…

 

- Здравствуй, Лева, - сказал вошедший с протяжным кавказским акцентом и стянул маску, взъерошив черные, коротко стриженые волосы.

Лев Наумович, бережно укладывающий в кейс пачки долларов, обернулся и нервно икнул, благоухая можжевельником:

- Ибрагим?… - поднял он бровь. - Мы же… еще… Я не успел…

- В самый раз, - заверил Ибрагим. - Валюту пакуешь? Молодец…

- Это не вам… - испуганно помотал головой Лев Наумович.

- Вот как?

- Там же русскими четыре миллиарда…

- Неплохо, - кивнул Ибрагим.

- Это мои деньги, - нахмурился Лев Наумович.

- Врешь, - хитро прищурившись, пожурил его Ибрагим, - Вашек тебе зачем паспорт липовый делал, а?… Знаю я тебя, лиса! Хочешь соскочить под шумок с этой пайкой, а нас - сдать, чтобы никто тебя не искал, да?

- Ты что, Ибрагим! - побледнел Лев Наумович, - Я же честный пацан - ты знаешь! Кого я когда-нибудь сдал?!

- Пацан, да еще и честный! - презрительно скривился Ибрагим, - У меня кот был, вроде тебя - тоже честный, только мясо со стола таскал, когда я отвернусь… Плохо кончил…

Он направил ствол оконцованного глушителем “Стечкина” Бергину в голову и нежно надавил на спусковой крючок…

 

- Почему не подшить то? - спросила Милка. Она сидела, закинув ногу на ногу, уютно устроившись в антикварном кресле, которое Навроцкий нашел на свалке и вернул к жизни, обратив колченогое чудище в предмет зависти знатоков.

- Не согласится… - вздохнула Лидия, перелистывая страницу. - Нужно что-то другое… Даже не представляю что…

Окно было открыто, но завешано тяжелыми, плохо пропускающими свет темно-зелеными шторами, отчего в комнате царил сумрак, подстать Лидкиному настроению.

- А кто его спрашивает?… - рассудила Милка, грациозно взмахнув стремительно тлеющей сигаретой с ментолом. - Во сне… Подсыпать снотворного…

- Напьется и помрет. Принципиально…

- Да ну… - Усомнилась Милка, скосив глаза на Навроцкого.

Художник лежал на диване, завернувшись с головой в белую махровую простыню. На его свисающей ноге каким то чудом держался шлепанец. Шлепанец был маленький, розовый, с пушистым помпоном - Лидкин: В распластанной по дивану биомассе не ощущалось и намека на характер.

- Легко… - заверила Милку Лидия. Уж ей то хорошо было известно, что за натура дремлет под махровой простыней: “дайте только повод, и Джордано Бруно взойдет на костер инквизиции”…

- Да… Раньше можно было хоть в ЛТП подержать, а теперь… - приспустила Милка планку проблемы до нормального бытового уровня. – Уходить не пробовала?

- Куда?

- Какая разница куда… Хотя бы ко мне.

- Один раз уехала… к маме. Три дня не звонила…

- И что?

- Вернулась, а у него тут оргия. Еле выставила всех этих ханыг, которых он возле гастронома пособирал.

- Надо было уходить, когда трезвый, чтобы сознавал.

- Он трезвый теперь почти не бывает.

Милка манерно закатила глаза и благополучно стряхнула пепел возле пепельницы. Ей проблема казалась почти абстрактной: Не устраевает тебя что-то в человека, так зачем тратить на него время? Все равно ведь не переделаешь… Человек животное упрямое… Те оттенки взаимоотношений полов, в которых отсутствовал простой здравый смысл, Милка искренне не различала.

- А всерьез не думала разойтись? - через некоторое время спросила она.

- Не думала, - мотнула головой Лидия.

- Сейчас все расходятся, - непринужденно щебетала Милка. - У меня почти ни одной подруги замужней не осталось. “Кризис среднего возраста” называется.… Хотя, ничего такого среднего в себе не нахожу…

Что такое кризис среднего возраста Милка представляла довольно смутно. Однако и в самом деле, положение на семейных фронтах страны оставляло желать лучшего. На фоне социальных катаклизмов и всеобщей переоценки ценностей, проблема лишь обострилась. Алкоголь, как дешевый суррогат недостающего благополучия, нередко фигурировал тут в качестве катализатора, хотя причины лежали обычно глубже. Суть кризиса заключалась в том, что некоторые амбициозные натуры, вопреки предварительным расчетам, не смогли добиться от этой жизни ничего путного. Молодость была практически растрачена, а мир упорно не желал менять ради них ось вращения. Они лихорадочно пытались что-то исправить, блажили, страшась упустить последний шанс, и в результате проигрывались окончательно. Запить в таком состоянии было проще простого.

Между тем, квалифицировать Навроцкого как типичную жертву разгулявшегося кризиса было бы не верно, поскольку пил художник вовсе не в пику ущербной семейной жизни, тривиальным финансовым проблемам или творческой несостоятельности. Пил художник из совершенно иных соображений. Лидия плохо понимала, что с ним происходит.

Началось это бедствие примерно с пол года назад, после того, как Навроцкого захватила нелепая идея, подброшенная неким Редькиным - приверженцем беспредметного направления в живописи. Возникла идея в процессе спора, и была выдвинута скорее с целью подчеркнуть слабость полемической позиции Навроцкого, чем в качестве делового проекта, однако обернулось все иначе.

Вооружившись бутылкой коньяка, Редькин в тот вечер воевал за чистоту искусства. Хотя последние битвы на эту тему уже с пол века как отгремели, Редькину почему-то нравилось ворошить золу истлевшей войны. Возможно, он целил даже выше, пытаясь добиться стерильности, во всяком случае, что-то клиническое в этом было.

- Чем меньше окружающего хлама ты тянешь на полотно, тем яснее, что ты сам из себя представляешь… Вся эта маскировка нужна бездарям, - утверждал Редькин. - Рафинированная идея - вот к чему должен стремиться художник. Эссенция реальности… Гармония в чистом виде, без шелухи. Как музыка… Малевич своим квадратом выразился предельно ясно, выдвинув на первый план концепцию, - суть, а не “драпировку”…

Коллеги по цеху сидели в маленьком тесном кафетерии, расположенном на улице Марата. Навроцкий иногда заходил сюда вечером. Здесь можно было встретить каких-нибудь старых знакомых, пообщаться, а заодно пропустить рюмочку коньяку. Кофе варить тут тоже умели. На этот раз никаких знакомых, кроме подвыпившего Редькина, в кафетерии не оказалось.

- Творить, значит создавать нечто новое, нестандартное… откровенное, возможно даже шокирующее… - продолжал вещать Редькин. - Искать образы в глубинах подсознания… А пыхтеть, стараясь поярче разукрасить всякое дерьмо, которое болтается на поверхности… это не искусство.

Я уже не говорю о форме. Кому нужен развитый глазомер в эпоху компьютерных технологий?!… Зачем искусству бухгалтера? Искусство не выносит расчета, оно требует страсти… Так, что… главное в нашем деле, Петя, - либидо, а не глазомер. Когда авторской идее не за что прятаться… когда она одна - обнаженная - остается на полотне, сразу становится ясно, чего она стоит…

Живо представив себе обнаженную авторскую идею Редькина, Навроцкий даже слегка смутился: о Редькине ходили упорные слухи, что он половой извращенец какой-то редкостной формации.

Однако в отличии от Петра, Редькин неплохо продавался, и, по логике вещей, Навроцкому следовало бы прислушаться к мнению преуспевающего коллеги. Но Петру никогда не нравились ни работы Редькин, ни их создатель, что, впрочем, не было уникальным явлением в творческой среде.

- Куда ж податься старику Рембрандту… ему так удавались складки на портьерах… - нехотя поддел Петр передовитого собрата. Он не собирался втягиваться в дискуссию, но молча переваривать все то, что говорит Редькин, было как-то не с руки.

- Складки на портьерах!… Вот-вот!… Об этом я и говорю!… Очень удачный пример… - обрадовался Редькин робким трепыханиям “оппозиции”. - Складки на портьерах… Типичная уступка обывателю!… Чтобы любой кретин мог переться от того, как выписаны складки на портьерах и мнить себя ценителем живописи… Хмм… Кроме того, складками у Рембрандта, кажется, заведовали ученики…

- Было дело, - согласился Навроцкий. - Однако он не гнушался под этим подписываться. И потом… Я хотел сказать…

- Я тебя понял, - усмехнулся Редькин. - Только, как ни верти… все это упаковка.

- Упаковка чего?…

- Вот именно… Чего… Да, Рембрандт был великим живописцем, - демократично согласился Редькин, - тем более обидно, что ему приходилось возиться с портьерами, хотя… В его положении это было неизбежно. Всему свой срок… Однако теперь, когда “великие” сделали всю черную работу, - проторили дорогу для нас, грядущих… какой смысл ее утаптывать? Нужно идти дальше!… А банальность, как ты ее не выписывай, останется банальностью… Ремесло - вот что такое твои портьеры… ремесло - а не искусство…

Навроцкий никогда не имел ничего против радикальных направлений в живописи, но подобная категоричность суждений его раздражала.

- Мне кажется… если сравнить два самых банальных предмета, даже бытовых, - один из которых сделан ремесленником, а другой - талантливым ремесленником, можно обнаружить очевидную разницу… - осторожно сформулировал Навроцкий свою платформу. - Тоже самое относится и к живописи. Разве не в этом дело? Творец вкладывает в работу душу, чем бы он ни занимался… Если имеет что вложить… Это не я придумал…

- Один ремесленник хуже, другой лучше - вот и вся разница… - отмахнулся Редькин. - Один работает небрежно, другой старается… Искусство тут не причем… Настоящее искусство всегда шаг в неизведанное, в сторону от тропы. Оно изначально - антитеза бытовой приземленности…

- Можно взять за основу самую приземленную вещь, и, при наличии таланта, создать произведение искусства… - не согласился Навроцкий. Это же очевидно, возьми хоть…

- О! Кстати!… - перебил его Редькин, сощурившись в пьяной усмешке. - Не желаешь талантливо сделать гроб… Как тебе такая мысль? Вполне приземленная вещь, между прочим…

- Ничего смешного не нахожу.

- И заработать можно неплохо…

- Заработать? - насторожился Навроцкий: не то чтобы он был алчным типом, но с деньгами у Петра было натянутые отношения, и он не упускал случая лишний раз расставить точки над “и”.

- Ремесло обычно кормит… - невинно пожал плечами Редькин.

- Что-то я не пойму, куда ты клонишь… - нахмурился Петр.

- Так как?

- Поясни…

- Дядя мой в похоронном бюро служит, - охотно продолжил Редькин. - У них недавно заказчик богатый образовался, с амбициями - хочет получить нечто особенное… Мужику лет пятьдесят, но что-то там у него доктора нашли… Короче, - решил все заранее обставить, по первому разряду. Жене молодой не доверяет… В общем, каждый сходит с ума по своему… Но платит щедро… Дядя мне предлагал этим заняться, но у меня по такому поводу вдохновения не возникает, а тебе, с твоими принципами, и лопату в руки… - осклабился он.

Нельзя сказать, что шельмоватое предложение Редькина нашло живой отклик в душе Навроцкого, однако, в каком-то смысле, это был вызов. Кроме того, упоминание о щедрости заказчика тоже сыграло свою роль.

- Попробовать можно… - сказал Петр.

Так случилось, что полные здорового консерватизма взгляды Навроцкого толкнули его в пучину абсурда. Взявшись за необычный заказ, он и не предполагал, как глубоко увязнет.

Клиент остался доволен настолько, насколько вообще можно быть довольным в подобной ситуации, и Навроцкий, действительно, получил хорошее вознаграждение. Однако сам Петр сознавал, что не сумел сделать того, о чем они поспорили с Редькиным. Гроб получился вычурным и дорогим, но это был просто гроб, никакой “души” в нем не отпечаталось - самая обычная халтура, которая, действительно, не имела с искусством ничего общего.

Желая довести начатое до логического завершения, художник договорился с дядей Редькина и взял еще один заказ. Теперь он намеревался выложиться всерьез: создать нечто простое, функциональное, и в то же время эстетически безупречное. Навроцкий понимал, что тут скорее потребуются какие-то пластические решения, нежели помпезное украшательство, которым он так угодил своему первому клиенту.

На этот раз его усилия себя оправдали. Гроб еще не было закончено, когда один из посетителей заведения, случайно забредший в мастерскую, оценил проделанную работу.

- Это чей? - услышал Навроцкий тихий хрипловатый голос у себя за спиной.

Обернувшись, художник встретился взглядом с невысоким коренастым, коротко стриженым субъектом средних лет.

- Мой… - скромно потупился художник.

- Твой? - поднял бровь субъект.

- Я автор, - поправился Навроцкий.

Субъект удовлетворенно кивнул:

- Сколько стоит?

- Это на заказ.

- Плачу вдвое, - отрезал посетитель.

Парень оказался одним из лихих новых русских. Он подыскивал гроб для своего почившего приятеля.

Навроцкому предложили постоянную работу. Недостатка в богатых клиентах не было - на улицах свирепствовал юный рынок. Войны за передел социалистической собственности, собирали обильный урожай молодых преуспевающих покойников. Но Навроцкий уже не думал о деньгах. Художник самозабвенно творил, добиваясь совершенства в своем печальном жанре. Чувственность формы - извечное оружие творца, проклятое и восславленное, насквозь изъеденное дотошным анализом Фрейда, он применил в неведомой современному искусству ипостаси. Таким образом, художнику удалось вдохнуть жизнь в суровые обиталища смерти, и это парадоксальное, почти болезненное явление, оставшееся незамеченным критиками, привлекло и глубоко тронуло непредвзятые умы потребителей. Дорогие породы дерева, мрамор, бронза - все было к его услугам. Боевые соратники нуворишей, сами ежедневно балансирующие на грани жизни и смерти, не скупились на расходы, провожая товарищей в последний путь.

Гробы Навроцкого стали пользоваться большим спросом, однако сам он, прилежно вкладывая в работу душу, с каждым разом все тяжелее переносил расставание с ними. Художник прекрасно сознавал нелепость подобных ощущений, но ничего с собой поделать не мог. Он тайком посещал похороны и, стоя в отдалении, с тоской наблюдал, как очередное его детище, рожденное в творческих муках, погружают во тьму и засыпают землей - никому не суждено больше увидеть и оценить искусство мастера…

Некогда египетские фараоны подняли планку посмертной памяти на недосягаемую высоту. С тех пор никому не удалось их переплюнуть. Видно оттого публика постепенно перестала интересоваться достижениями в этой области. Археологи раскапывали курганы, вскрывали гробницы, вытаскивали на свет ветхие саркофаги и водружали их в музеях. Саркофагами восхищались, перед ними благоговели, их продавали и крали, словно прах смерти уже не был чем-то святым и, осыпавшись, обнажил чистое искусство, возродившееся к жизни.… И тут же продолжали зарывать в землю все новые и новые гробы, созданные когда неумелой, а когда и гениальной рукой...

Проблема была неразрешимой. Навроцкий чувствовал, что добился чего-то, даже был уверен в этом, возможно, впервые в жизни… Но добился на таком поприще, о котором и не помышлял. В таком деле, где не было места авторской славе, признанию, даже малейшей возможности заявить о себе, как о художнике… Однако Навроцкий сам выбрал в партнеры жуткую старуху с косой, и приходилось за это расплачиваться. Мало того, что ее каждодневное довлеющее присутствие рядом угнетало само по себе, так она еще всякий раз норовила уволочь за собой в могилу частицу его бессмертной души. Его творения тяготели к жизни, к свету, безмолвно взывали к нему о пощаде, но безжалостная старуха навсегда прятала их под землей, тыкая кривым заскорузлым ногтем в условия контракта…

Навроцкого охватила депрессия.

Что характерно, к врачам художник не обратился, пытаясь обуздать болезнь народными средствами, и вскоре запил в полный рост. При этом, не смотря на широкий круг знакомств, даже излить душу оказалось некому: его взаиомотношения с искусством понимания не находили.

Как-то раз, ранним утном, кладбищенский сторож -обнаружил синего, опухшего от водки Навроцкого на раскопках свежей могилы. (Редькин, с его обнаженными идеями, на таком фоне выглядел просто агнцем). Геометрический черный след Казимира Малевича явственно читался на осевшем рыхлом грунте…

Скандал с трудом удалось замять. Друзья художника поговаривали между собой, что у Пети “едет крыша”. Правда, нашелся среди них один склонный к философии субъект, справедливо заметивший, что если как следует присмотреться, так можно сказать про каждого. А про кого нельзя - про того и сказать нечего…

Лидии не хотелось быть ханжой, но нелепость страсти, обуявшей Навроцкого, просто пугала ее. А хуже всего было то, что запои, сопровождавшие пагубное увлечение, приобретали непрерывный характер. Это заставило Лидию искать какой-то выход…

 

- Ну, вот что, моя дорогая! - решительно заявила Милка, пытаясь развеять охватившее подругу уныние. - Будем действовать жестко, иначе результата не добиться. Используем все средства. Если получится его “завязать” - переедешь ко мне. Устроим ему шоковую терапию на трезвую голову - чтобы как следует проняло…

- Может и так… - вяло откликнулась Лидия.

- Что-нибудь нашла?

- Нет… Подшивают, кодируют…

- Кодироваться он тоже не захочет?

- Лучше даже не заикаться, - покачала головой Лидия, перелистывая очередную страницу. - Медицина закончились… Остались колдуны и маги.

- Слушай! - оживилась Милка. - А может ему в водку что-нибудь подсыпать… чтоб охоту отбило?

- Что он собака Павлова, что ли? - фыркнула Лидия. - Не стану я его травить, родной человек все-таки…

- Тоже верно… - согласилась Милка, снова грациозно стряхнув пепел рядом с пепельницей: на скатерти уже образовался небольшой пепельный холмик. - А экстрасенсы какие-нибудь есть?

- Экстрасенсов полно, только я в них не верю.

- А я тут, кстати, познакомилась с одним… экстрасенсом… - невольно отклонилась от темы Милка.

- Это он сам тебе сказал? - усмехнулась Лидия.

- Нет, у него татуировка была на заднице, - надулась Милка.

- Да ладно, не обижайся. Экстрасенс - так экстрасенс… Я просто не верю во все эти доморощенные чудеса. А мужики - они и есть мужики: не режиссер, так банкир, не банкир, так экстрасенс…

- А что тут такого? Очень интересный мужчина, между прочим…

- Вот, вот… и я об этом. До чего же ты, Милка, романтическая девица…

- Это я то романтическая? А сама?… Вцепилась в этого алкаша, будто у него яйца золотые… У тебя же ноги…

- Что ноги? - насторожилась Лидия.

- Такие ноги на экспорт можно отправлять… Мужиков вокруг - как саранчи, а она … - Милка посмотрела на художника, беспечно сопящего в подушку.

- Он хороший… - неуверенно вступилась Лидия за милого, укоризненно глядя на розовый шлепанец.

- Просто ангел… - подтвердила Милка.

- Не ангел… но хороший… умный… талантливый…

- А говоришь я романтическая, - усмехнулась Милка. - Что ж он, такой умный, свой талант в землю зарывает? - не удержалась она от колкости.

Лидия мгновенно помрачнел.

- Это временно…

- Да ладно, не расстраивайся, - виновато вздохнула Милка, сообразив, что ее слегка занесло, - Подумаешь… Ничего ужасного тут нет, наоборот - очень полезное дело.… В конце концов, все там будем. И деньги никогда не помешают.

- Причем тут деньги, - отмахнулась Лидия.

- Тем более, - подхватила Милка, уводя разговор от скользкой темы. - Деньги его, видите ли, не интересуют! Лишь бы на бутылку хватало! - с наигранной скандалинкой в голосе заключила она.

- Ты не понимаешь… Это просто блажь… - принялась вдруг оправдываться Лидия, убеждая скорее себя, чем Милку: Уж больно саму ее коробила привязанность Навроцкого к похоронной тематике, - Бросит пить - и гробы свои бросит, - вывела она соблазнительную формулу.

“Или уж только в гробу и успокоится”… - мелькнула в голове у Милки циничная мысль. Но высказать ее вслух Милка не решилась…

- Все, хватит этих замогильных разговоров! - отрезала она. - Ты хотела действовать - так давай действовать… Сколько он так?

- Дня три… - прикинула Лидия. - Но это только начало - меньше двух недель не бывает: Пьет, пока силы есть, а потом неделю валяется полумертвый - в себя приходит.

- Дай-ка газету, - потянулась Милка через стол.

Лидия отдала ей растрепанный “Шанс”.

- Нет там ничего. Такие случаи у них не предусмотрены…

- Случай обыкновенный, - заверила подругу Милка, - нужно только грамотно подойти…

- Ну вот! - воскликнула она через минуту, простреляв страницу глазами. - Слушай: “Убежденные алкоголики приглашаются к сотрудничеству”. Он у тебя убежденный?

- Убежденный? - рассеянно переспросила Лидия. - Погоди… Что это значит - приглашаются к сотрудничеству? Это шутка такая?

- Как раз твой случай! - заявила Милка. - В наше время так шутить никто не станет - объявление денег стоит.… И телефон, кстати, имеется - можно позвонить и все выяснить.

- Ну, и зачем я буду звонить? - возразила Лидия. - На что мне это “сотрудничество”? У него таких “сотрудников” пол города - в любое время водку жрать готовы…

- Погоди, - успокаивающе подняла ладошку Милка. - Сама подумай: зачем им нужны алкоголики, да еще убежденные? Что с ними делать собираются?

- Ну, не знаю… Водку новую хотят испытать… Добровольцев ищут…

- Чушь! И так вся страна - испытательный полигон: сплошные герои-добровольцы. Любую химию выпьют - только наливай, никаких объявлений не надо… Скорее наоборот - какой то новый метод лечения разработали. А испытывают на самых безнадежных алкоголиках, на убежденных… Чтобы с гарантией…

- Сомнительно, но…

- Что но? - воодушевилась Милка. - Может это именно то, что мы ищем. Давай, звони.

Лидия взяла у Милки газету, сняла трубку и набрала номер.

- Фирма “Максима”, - прочитала она вслух. - Максим Максимович… Максимов.

- Максималисты, - усмехнулась Милка.

На другом конце, наконец, ответили:

- Алло, - произнес чопорный женский голос.

- Добрый день! - вежливо поздоровалась Лидия. - Я по объявлению. Это Максима?

- Это Марина Викторовна, - недовольно фыркнул голос.

- Извините… Я бы хотела поговорить с Максимом Максимовичем, по поводу объявления…

- Щас! - недобро пообещала Марина Викторовна и с грохотом положила трубку на что-то твердое, так, что у Лидии зазвенело в ухе.

- Странная какая то… фирма, - приглушенно сказала Лидия Милке. - По-моему, это вообще квартира…

- Алло! Максим Максимович слушает… - ожила трубка через пару минут гнетущей тишины.

- Я по объявлению, - снова начала Лидия. - Здравствуйте!

- Здравствуйте! - доброжелательно откликнулся Максим Максимович. - Очень рад!

- Вы алкоголиков приглашали?

- Приглашал, - подтвердил Максим Максимович. - Вы алкоголик?

- Нет, не я. Муж мой алкоголик.

- Очень хорошо! - оживился Максим Максимович.

- Я так не думаю, - вежливо возразила Лидия. - Вы мне вот что скажите, Максим Максимович: возьметесь вы его вылечить, или нет, и сколько это будет стоить? Он у меня довольно… нестандартный случай.

- Кого вылечить?

- Мужа…

- Ваш муж болен?

- Пьет он.

- Да, я понял! Очень хорошо! - с прежним энтузиазмом подтвердил Максим Максимович. - Такие мне и нужны…

- Вообще то, он мне и самой нужен, - заметила Лидия. - Так вы можете помочь?… Как я понимаю, у вас какая то экспериментальная программа, да?… Но я на все согласна, лишь бы результат был. Только учтите, он сам бросать не хочет.

- Пусть ваш муж зайдет ко мне…

- Он не пойдет, - вздохнула Лидия. - Я же сказала, он бросать не собирается. Можете вы что-нибудь сделать в такой ситуации?

- Вы хотите, чтобы ваш муж бросил пить? - озабоченно уточнил Максим Максимович.

- Конечно! - теряя терпение, раздраженно ответила Лидия.

Максим Максимович надолго замолчал.

- Эй! - не выдержав, окликнула его Лидия.

- Да, да! - отозвался он. - Я вас понял. Я согласен…

- Согласны?

- Да. Пить он бросит. Я это устрою, - деловито пояснил Максим Максимович. - Но в обмен мне потребуется от вас одна интимная услуга…

- Что вы имеете в виду? - насторожилась Лидия. - Ни о каких таких услугах в объявлении речи не было…

- Вы меня, кажется, не верно поняли, - поспешил успокоить ее Максим Максимович. - Ничего личного… Мне только нужна сперма вашего мужа…

- Час от часу не легче… - вздохнула выбитая из равновесия Лидия. - И много нужно?

- Миллилитров десять, - скромно запросил Максим Максимович.

- Ну не знаю… А гарантия какая-нибудь есть?

- Гарантия есть, - заверил ее кудесник. - Пожизненная…

- Ого! - обрадовалась Лидия. - Ладно, я вам перезвоню…

Она повесила трубку и посмотрела на Милку очумелым взглядом.

- Ну как? - сгорая от любопытства, спросила Милка. - Что там за услугу от тебя хотят?

- Ерунда, - отмахнулась Лидия. - Сперма Петькина ему нужна.

Девушки одновременно взглянули на потенциального “донора”.

- Это невозможно, - с сомнением покачала головой Лидия, - он трое суток куролесил - теперь проспит до завтрашнего утра, это точно… И потом, - поморщилась она, - от него же перегаром за версту несет!

- Ну хочешь, я попробую? - изобразив на лице готовность к самопожертвованию, лукаво вздохнула Милка. - Чего для подруги не сделаешь!

- Я тебе попробую! - сверкнула глазами Лидия.

Милка рассмеялась:

- Шучу…

- Смотри у меня! - погрозила кулаком Лидия. - Поймаю - убью обоих!

- Ладно, договорились, - ерничала Милка. - Но учти: не пойман - не вор…

- Как же из него сперму добыть? - озабоченно нахмурилась Лидия.

- Есть одна мысль… - сказала Милка.

 

Следует отметить тот факт, что, вне зависимости от общественных шатаний, некоторые морально здоровые личности продолжали выпивать и просто так - по зову души, руководствуясь скорее чувством полноты жизни и старой доброй привычкой, нежели потерянностью и упадком настроения. Они вовсе не считали себя обделенными судьбой, хоть и не сыпалась на них манна небесная, а денежки доставались не легче, чем прочим гражданам…

Вернувшийся с ночной смены таксист Сева Люмберг сидел на подоконнике раскрытого настежь кухонного окна и с наслаждением курил. Сева только что залил в нервную систему организма двести граммов охлажденной “Столичной”, закусил селедочкой с луком и погрузился в состояние нирваны.

- Жара будет, - лениво сообщил таксист, глядя на голубое, как халат хирурга, и такое же стерильное небо. Он от души затянулся и выпустил в атмосферу струю едкого папиросного дыма. Несомая легким сквознячком, струя, извиваясь как гадюка, медленно поползла в сторону плиты. Колдующий над кастрюлей пенсионер Сенюшкин, - большой поклонник овсянки и здорового образа жизни, - покосился на никотиновую змею с гадливой опаской.

- Шел бы ты лучше спать! - проворчал он. - Всю кухню провонял!

- Ну ты даешь, дед! - оскорбился предательски вырванный из нирваны Сева. - Вся квартира здесь курит - и ничего, а я ему кухню провонял! Да я, вообще, можно сказать, во дворе курю!

Подкрепив свою мысль выразительным жестом, Сева описал рукой широкую дугу и, утратив равновесие, в самом деле чуть было не выпал во двор. Замкнутое со всех сторон каменное пространство за окном кухни принадлежало к широко распространенному в Перебурге формату дворцов-колодцев. Кроме голого асфальта и мусорного бака, на дне колодца ничего не было, даже чахлого газона или клумбы.

- Эй, эй! Аккуратнее! - перепугался за Севу Сенюшкин - Пятый этаж, все-таки!

- Да брось ты переживать, Степаныч, - невозмутимо отмахнулся Люмберг, восстановив утерянный баланс, - никто в такую рань под окнами торчать не станет…

Сенюшкин укоризненно покачал лысеющей головой и принялся сосредоточенно помешивать овсянку.

- Поглядел бы ты на себя в зеркало, - бубнил старик, не желая успокаиваться. - Один большой бледный “канцерагент” - вот на кого ты похож…

Попробовав кашу и удовлетворенно причмокивая, Сенюшкин бросил взгляд в сторону окна и обмер: на подоконнике никого не было.

- Господи! - испуганно прошептал он.

В этот самый момент, придерживая рукой полу маломерного ситцевого халатика, с трудом запахнутого вокруг могучего матрешечьего торса, на кухню вплыла заспанная и хмурая Зинаида Павловна Выщенко - дама неопределенного возраста и цвета волос. Выщенко работала в ЖЭКе и, как издавна повелось в среде славного чиновничьего корпуса, была насквозь пропитана холодным презрением к простым смертным. Она занимала вместе с фиктивным мужем две лучшие комнаты в квартире, не позволяла ни кому из соседей заводить собак и отвечала на приветствия только если находилась в исключительно хорошем расположении духа.

- Что вы тут разбубнились с утра пораньше? Бу-бу-бу, бу-бу-бу! - с ходу предъявила Зина Сенюшкину раздраженным тоном. - В выходной день спокойно поспать не даете!… С кем это ты?… - озадаченно огляделась она. - Сам с собой, что ли, маразматик долбанный?

Пенсионер стоял неподвижно как истукан, с поднесенной ко рту ложкой, и, выпучив глаза, смотрел в окно.

- Что такое? - понизила тон заинтригованная Зина, - Кашей подавился?

- Люмберг выпал… - прошептал севшим от ужаса голосом Сенюшкин и медленно опустил ложку.

- Что выпало? - не расслышала Зинаида Пална и, подойдя к окну, с любопытством заглянула вниз.

- Нету там ничего, - разочарованно сообщила она, - сперли, видно, уже.

- Должно быть пятно на асфальте… - пробормотал Сенюшкин, мысленно представляя себе уползающего из лужи собственной крови Севу; с волочащимися, переломанными ногами и закушенной намертво папиросой в зубах.

- Есть пятно, - подтвердила Зина. - Нассал кто-то…

Квартира, между тем, начинала оживать. Подстегиваемые неумолимым давлением обменных процессов, к местам общественного пользования потянулись заспанные жильцы. То и дело хлопала дверь уборной, и слышались истеричные всхлипывания сливного бачка.

Зина решительно сняла с огня подгоревшую овсянку Сенюшкина и поставила на ее место свой эмалированный чайник со свистком.

- Готова твоя каша! - заявила она.

Сенюшкин хотел, было, что-то ответить, но не смог. Спасаясь от внезапно настигшей его слабости в коленках, он бессильно опустился на табуретку.

“Неужели, действительно, померещилось? - засомневался старик. - Галлюцинация? Ведь столько сил отдано здоровью, неужели все зря?!”

Пенсионер не решался подойти к окну и заглянуть вниз - рассеять свои подозрения. Очень не хотелось признаваться самому себе в старческом маразме.

Тревожные мысли Сенюшкина прервали странные звуки, донесшиеся из узенького коридорчика-аппендикса, соединяющего кухню и основной коридор - становой хребет коммуналки. Сначала это были неуверенные шаркающие шаги и шуршание, как будто кто-то тяжелораненый пробирался на кухню, припадая телом к облупившейся стене коридорчика, а потом даже раздался слабый стон.

- “Жив! - внезапно осенила Сенюшкина радостная мысль. - Разбился, но не насмерть! Слава тебе, Господи!”

Однако, возникшая на пороге кухни фигура, своим появлением враз перечеркнула призрачные надежды старика. Фигура оказалась вовсе не воскресшим таксистом Люмбергом, а скорее наоборот - погибающим художником Петром Навроцким в состоянии тяжелейшего абстинентного синдрома.

Обмотанный белой махровой простыней, словно античной тогой, художник одной рукой опирался на стену, а другую опасливо выставил вперед, как человек внезапно оказавшийся в темноте. Глаза Навроцкого, обведенные темными кругами, как у китайской панды, были плотно закрыты, будто он с минуты на минуту ожидал вспышки ядерного взрыва, а на бледном, заросшем трехдневной щетиной лице, застыла гримаса глубокого страдания.

- Петр Николаевич, у вас тапочек потерялся! - услужливо сообщила Зинаида Павловна, для которой Навроцкий - единственный жилец коммуналки, имеющий отношение к сфере изящных искусств, - каким-то боком олицетворял сливки общества. Кроме того, мужчина он был видный, относительно молодой и не женатый. (Сожительницу Навроцкого Лидию Зина в расчет не брала, так как признавала только законно оформленные отношения, не смотря на то, что сама состояла в браке фиктивно).

Петр Николаевич действительно прибыл на кухню в одном шлепанце - маленьком, розовом и украшенном пушистым помпоном.

- Потерялся? - переспросил Навроцкий хриплым голосом. - Ни черта не вижу, - горестно посетовал он.

- У вас глаза закрыты, - снова подсказала Зина.

- Закрыты, - подтвердил Навроцкий и неуверенно опустил выставленную вперед руку. - Вы мне вот что скажите, Зинаида Пална… Не появлялся ли Люмберг? Он, вроде бы, в ночь работает?… Очень он мне нужен.

Сенюшкин напрягся, моментально вспомнив о постигшей таксиста участи, и подозрительно покосился на Зину, ожидая - какая будет у нее реакция.

- Люмберга не видела. Мне его караулить ни к чему, - с легко читаемым презрением то ли к таксистам, то ли к евреям, то ли к тем и другим в одном лице, высказалась Зинаида Пална - Может, и пришел уже… Вы вон - у Степаныча спросите, он раньше всех в доме задирается.

- Нету больше Люмберга! Царствие ему небесное… - трагическим тоном выпалил Сенюшкин. - Разбился Сева…

- Разбился? О, Господи! - в ужасе всплеснула руками Зинаида. - В аварию попал?!

- Из окна выпал, - упрямо сдвинув брови, пояснил пенсионер.

Зина нахмурилась:

- Из этого окна? - спросила она тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Сенюшкин угрюмо кивнул.

Навроцкий от удивления открыл, было, глаза, но тут же со стоном снова зажмурился. Зина, однако, успела разглядеть, как в глазах художника мелькнул красный огонь лопнувших капиляров.

“Бедный… - участливо подумала она. - Пивка бы ему сейчас”… Зинаида Пална никогда не была склонна к сентиментам, и попади Навроцкий к ней в руки, как ей иногда грезилось, и дурь, и хмель - все бы из него выбила. Но разве зазорно пожалеть хорошего мужика, пропадающего в руках неумелых?

- Не могу видеть свет… - сокрушенно пожаловался художник. - Так что там с Севой?

- Ты чего несешь, Степаныч?! - грозно спросила Выщенко. - Я ж тебе сказала - ничего там нет!… Это что - юмор?

- Пятно есть? - теряя решимость, отважился возразить старик.

- Пятно, говоришь?… От тебя, маразматик, сейчас и пятна не останется!

- Тише! Прошу вас, Зинаида Пална, - взмолился Навроцкий. - Не кричите так, пожалуйста… У меня сейчас голова лопнет.

- Извините, ради бога, Петр Николаевич! - сбавила обороты Зина. - Похоже, старый дурень сбрендил…

Сенюшкин этот злобный выпад проигнорировал и обратился к Навроцкому:

- Хочешь, я тебе таблетку дам, Петя? - предложил он сочувственно. - Анальгину?

- Анальгин тут не поможет, - авторитетно заявила Выщенко. - От этой головной боли только одно лекарство есть…

- Гильотина? - бородато пошутил полуживой художник.

- Пойду, у Косыгина спрошу. Должна быть у него какая-нибудь заначка, - обнадежила его Зина и удалилась, старательно виляя невыразительными ягодицами.

Косыгин, фиктивный муж Зинаиды Палны, работал грузчиком в винном магазине и почти всю зарплату получал натурой. Кормила Косыгина Зинаида. Зачем она это делала - никто не знал, так же как для всех оставалась загадкой причина, по которой она вообще женила на себе беспутного Косыгина.

- У Косыгина точно есть, - подтвердил Сенюшкин, проводив взглядом охваченную бортовой качкой увесистую корму Зинаиды Палны, - у Косыгина - режим…

- Режим? - вяло откликнулся Навроцкий.

- Пьет он по режиму, - пояснил старик. - Бутылка - утром, бутылка - вечером.

- Понятно…

- Петр Николаевич, а у вас галлюцинации бывают? - поинтересовался Сенюшкин.

- Галлюцинации? Не помню… А ты случайно не галлюцинация, Степаныч? - подозрительно уточнил художник, подчиняясь тревожному всплеску похмельной пульсации нейронов.

- Я то вряд ли, - заверил его Сенюшкин. - А вот Люмберг - очень даже может быть… А то, с чего бы ему вдруг в окно кидаться, а?

- Не с чего, пожалуй, - согласился художник.

- Вот, вот, - закивал головой Сенюшкин. - Мистика какая то получается в нашей квартире…

Уверенные, командорские шаги Зинаиды Палны прервали этот паро-нормальный диспут:

- Вот и лекарство! - торжественно объявила Зина, появившись на кухне с початой бутылкой “Русской” в руке. - Косыгин как узнал, что для вас, Петр Николаевич - сразу к холодильнику кинулся: “Для хорошего человека, - сказал, - и пол литра не жалко”.

- Я польщен, - галантно выразился Навроцкий, сразив Зину наповал. - А уж вы, Зиночка Пална - просто мой добрый ангел! - льстиво добавил он.

Зина, неожиданно для самой себя, зарделась и в смущении отвернулась к висячему шкафчику, имитируя глубинные поиски стакана.

- Скажете тоже, Петр Николаевич! - фыркнула она. - Мы же соседи - должны друг друга выручать…

“Не даром говорят - “доброе слово и кошке приятно.”” - подивился про себя Сенюшкин.

- Эй, Степаныч! - окликнула его Зина. - Может, и тебе налить? Чего такой смурной, обиделся, что ли?

Старик, растерявшись от неожиданного внимания заносчивой соседки, встрепенулся, что-то нечленораздельно промычал, а потом виновато напомнил, что уже лет пять, как не пьет.

- Ну, как знаешь… - не стала уговаривать его Зина и, наполнив выуженный из шкафчика стакан на две трети, обернулась к Навроцкому:

- Вот, возьмите, Петр Николаевич, - проворковала она. - Сейчас помидорчик консервированный достану…

Художник нащупал стакан дрожащей рукой и затаил дыхание, концентрируясь перед решительным глотком, как спортсмен на старте. “Болельщики” застыли в ожидании: Зинаида - с нацепленным на вилку мятым, истекающим кровавым рассолом помидором, и Сенюшкин - нервно трепеща волосатыми ноздрями от острого запаха водки, почти забытого, но все еще волнующего кровь.

Однако, “рывка” так и не последовало: с минуту продержав стакан у рта, художник вдруг скривился и беспомощно опустил руку.

- Не могу! - сказал он растерянно.

- Надо, - сочувственно вздохнула Зина. - Ты ее не нюхай. Выдохни и пей. Сразу полегчает.

Навроцкий покачал головой:

- Не пойдет.

- Соберись, Петя! - поддержал Зинаиду Сенюшкин. - Такое бывает. Сам помню…

- Не могу!… - беспомощно повторил художник.

Зинаида разочарованно посмотрела на обескровленный помидор и сунула его обратно в банку.

- Может, тогда таблетку? - спросил Сенюшкин.

Навроцкий осторожно приоткрыл рубиновый глаз и вздохнул:

- Давай, Степаныч…

В этот момент, цокая каблучками босоножек и застегивая на ходу пуговицы оранжевой блузки, в кухню, словно порыв ветра, влетела спешащая на пляж в Озерки юная красавица Маринка.

- Здрасьте! – детским голоском пролепетала она, одновременно успев зажечь камфорку и поставить на нее кофейник.

- Маринка! Опять в уборной курила! - грозно грассируя вслед юному созданию, появилась на пороге ее родительница, Ирина Викторовна Меньшова.

- Это не я, ма! - усердно зажевывая запах мятной жевательной резинкой, с деланной обидой, возразила Маринка.

- Кроме тебя некому! Все курильщики спят еще… Доброе утро! - скроив улыбочку, кивнула соседям Ирина Викторовна. - Смотри, Маринка! Отцу пожалуюсь - он тебе денег больше не даст!

- Ну, ма!…

- Вот, ведь, подросли детишки! - привычно посетовала Ирина Викторовна. - Ой, Петр Николаевич, что это с вами?! - испуганно отшатнулась она, встретив прищуренный алый взгляд Навроцкого. - Вы прямо как вампир! А бледный какой!…

- Болеет человек, что тут странного? - ревниво вмешалась Выщенко. - С каждым может случиться…

- Да уж, конечно, ничего странного… - язвительно согласилась Ирина Викторовна, заметив стакан в руке художника. - И заболевание знакомое: мой тоже, как зарплату получит - так болеет… Ну, квартирка, вы даете! Это в такую то рань - водку жрать!

- Ма! - встряла в разговор, Маринка, с любопытством наблюдавшая за сценой, - Так, ведь, тетя Лида вчера говорила, что Петра Николаевича “подшила”…

- Ой, а ведь и правда! - испуганно всплеснула руками Ирина Викторовна. - Как же вы пьете-то, Петя?! Разве это не опасно?

- Подшила?! - переспросил Навроцкий, от удивления раскрыв оба своих “сиамских” глаза. - Как это?… Я же весь день проспал… Потом выпил немного и…

- Так вы, что, даже не в курсе?

- Конечно нет, - растерянно откликнулся художник. - У меня и в мыслях не было… подшиваться…

- Ну - это ваши дела, - попыталась нейтрализоваться Меньшов старшая.

- Но как? Я не понимаю!

- Обыкновенно, - пожала плечами Ирина Викторовна. - Нашла какого то колдуна - их сейчас развелось как собак нерезаных…

- Так она что, гадость какую-то подсыпала, пока я спал?

- А я почем знаю? Ты у нее и спроси, - нетерпеливо отмахнулась Ирина Викторовна, снимая с плиты вскипевший кофейник.

- Пошли, Мариша, готов наш кофе… - скомандовала она, и семья Меньшовых покинула собрание.

- То-то я смотрю: водка словно к стакану приросла, пробормотал Навроцкий. - Это надо же такое удумать! Как я теперь жить то буду?…

- Так нести анальгин, Петя? - тихо спросил Сенюшкин, завороженный странностью происходящих событий.

- Неси, Степаныч, - обреченно вздохнул художник.

 

Шутка вышла скверная: девяностокилограммовый Люмберг висел между пятым и четвертым этажами во дворе колодце, судорожно обнимая ржавую водосточную трубу.

“Кто бы мог подумать, что стакан водки способен настолько заглушить в человеке рассудок! - искренне удивлялся совершенно протрезвевший Сева. - Это даже ребячеством не назовешь, а ведь он далеко уже не мальчик!”

Осуществить свой первоначальный замысел - разыграть нудного старикашку и вернуться обратно в кухню, - Люмберг уже не мог: оцинкованная труба оказалась довольно скользкой, и он сразу же съехал метра на полтора вниз. Сева просто не рассчитал своих сил. Если бы он позволил себе такую выходку хотя бы лет пять назад - все было бы в порядке, но двадцать килограммов явно лишнего веса, накопленных в последние годы запасливым Севиным организмом, тащили его вниз как свинью на закланье.

“Звать на помощь?… Кого? Старик Сенюшкин в спасатели определенно не годился, а вся остальная квартира еще спит. Пока проснутся, пока сообразят что к чему - понадобятся уже не спасатели, а отскребатели от асфальта”…

Чувствуя, как с каждой секундой слабеют руки, Сева лихорадочно размышлял: “сползать вниз по трубе?… Опасно. Уж больно она хлипкая - может оторваться в любой момент.… А если попытать счастья этажом ниже?”

Сева посмотрел на окно четвертого этажа: рама была открыта.

Руки начали неметь - больше времени на размышления не оставалось. Ослабив хватку, Сева сполз чуть ниже, на уровень окна. Затем он перехватился рукой за косяк рамы, встал ногой на карниз и рывком бросил тело вбок и вперед. Подчиняясь центробежной силе, Сева сделал пол оборота вокруг косяка, и грохнулся коленями на подоконник. “Хреновый из меня Бэтман”… - сморщился он от боли и, что бы не испытывать больше судьбу, просто нырнул в помещение.

 

 

 

Связаться с Автором можно через меня.